Галина Волчек: Надеюсь, я скоро снова смогу ходить

Но меняются времена, неизбежно меняется театральный язык. И иногда — меняется до неузнаваемости. Причем массово и повсеместно. И театр тогда становится чистым трюкачеством, модным набором придумок, чистым беспримесным развлечением.

Конечно, без поиска нового нельзя идти вперед. Но иногда старое при этом уж слишком рьяно выбрасывают на свалку.

Волчек очень боится, что наш русский театр в погоне за кассовым успехом растеряет всю свою глубинность, сопереживание, погружение на дно человеческой души.
Потому и вечер свой она начала не с ностальгических воспоминаний, а с очень жестких заявлений.

— Меня тут часто спрашивают, кого я вижу своим преемником. Я думала об этом с самого начала. Еще много лет назад говорила — эстафету надо передавать, когда сам можешь бежать, стоять, когда рука, нога у тебя двигается. И всегда старалась привлечь в театр молодежь. Сейчас такая молодая труппа у нас есть. И я знаю — вот не будет меня, не будет нас, но они не дадут превратить «Современник» в то, что называется модным местом. Для меня это ужасно. Я верю, что нынешние молодые никогда не продадут наш дом. Наш дом — это русский психологический театр, а не те подмены, которые сейчас расплодились. Я никого не хочу обвинять, у нас нет врагов. Мы существуем сами. И у нас есть вы — те, кто к нам приходит, нас поддерживает, справедливо ругает или хвалит - спасибо вам за это. Но русский психологический театр мы не отдадим!

— А нужен ли сегодня психологический театр? Многие его уже похоронили. — Зачитали записку из зала.

Тут Волчек даже немного разволновалась.

-В 1978 году, когда был разгар холодной войны и когда никого никуда не звали, меня вдруг пригласили в качестве первого советского режиссера в Америку. А там все, что впервые, приковывает огромное внимание. И мне предложили провести две недели на выбор: посмотреть все, что захочу. Я сказала: хочу понять театральную жизнь Америки. А это Нью-Йорк. Офф и Офф-офф Бродвей (то есть спектакли в малых залах — меньше 500 и меньше 100 мест). И я тогда там имела счастье или несчастье увидеть все, что сегодня у нас выдается за новшество, за эксперимент, за модерн. Мне могут сказать: не ври! Ты не могла это увидеть там! Мы это только что придумали! В своем эксперименте! Но я действительно уже все видела. Да, сейчас это иногда окрашено еще в разные какие-то цвета… Но принцип один: абсолютное отсутствие вольтовой дуги между актерами и зрителями, о которой говорил Станиславский. Необходимо подключение к тому, что происходит на сцене. А не просто: «О! Что придумали! Надо же — головой туда, а ногами сюда! Или давай Гамлета оденем в рваные джинсы, дадим ему дудку… ! — Изощрения могут быть разные. Но главного не происходит. Сопереживания. Моя задача — катапультировать вас из удобного кресла!

Тут зрители снова зааплодировали: против такой катапультации они не возражали. А дальше уже пошел обычный живой разговор.

Волчек рассказала, как благодаря родителям с детства оказалась внутри кино. Как в пять лет не любила Эйзенштейна за то, что во время эвакуации в Алма-Ате, куда она попала с родителями, все называли Эйзенштейна «самым-самым». А она обожала бывшего соседа по дому - дядю Михаила Ромма.
— Девчонки кричат: Галя, пошли! Там тетя Люся Целиковская в гробу лежит! Это Эйзенштейн «Ивана Грозного» снимал. А я кричу:

-Ни за что! Я лучше на танке пойду с дядей Колей Крючковым кататься! Это был фильм «В 6 часов вечера после войны».

Как она рыдала, когда Олег Ефремов, составляя новое штатное расписание «Современника» перевел ее, уже поставившую несколько спектаклей, на ставку режиссера: «Я что, больше не буду артисткой?!»

Как сама уже не так давно решила никогда больше не сниматься. Надоело, что все бросаются на улице:

— Вы не представляете, какие унижения мне пришлось пережить! — смеется. — Иду я с пучком петрушки по центральному рынку, а продавцы друг другу орут:

— Ой, смотри! В жизни-то она не такая страшная, правда? Ну вот за что мне такое?

И только ради уважения к Константину Эрнсту и любви к сыну, который стал продюсером сериала «Таинственная страсть» нарушила свой же запрет и снялась там в крошечной роли самой себя. «Ужас что такое!»

Отвечала на вопрос, есть ли женская режиссура. Причем сначала долго так молчала, а потом раздумчиво сказала:

— Вы знаете, теоретически должна быть… Должна… Но в жизни я ее не встречала.
Слегка проехалась по модному увлечению актрис пластикой:

— Нет, я, конечно, уважаю женщин, которые за собой следят. Но вот когда они все перекроенные, перекошенные, с накачанными губами… Или еще вот мода — сейчас все ходят — брови впереди человека. Чем чернее, тем лучше. Нас учили великие мхатовские гримеры: осторожно с бровями! Это самый коварный на лице знак! Они могут закрыть вам глаза на лице вообще!

Рассказала, как дружила с Товстоноговым, и после его смерти долго не могла ездить в Ленинград. «Проезжала мимо их дома, отворачивалась… Нет, не могла! Один из самых близких мне на свете людей».

А потом ей пропел смешные частушки ее любимчик — Михаил Ефремов. И исполнили гимн театру и его бессменному руководителю молодые прекрасные актеры.

А напоследок Волчек вернулась к своему, наболевшему.
— Я не знаю, что будет через 100 лет. Сколько еще будет существовать наш «Современник». Но я верю, что он будет столько, сколько не дадут ему умереть и превратиться во что-то другое те, кто сидит сейчас в зале.

И сидящие в партере актеры ее театра замахали ей руками. Зрители зааплодировали.

— Извините, что я сижу! — сказала Волчек. — Есть проблема. (Из-за этой проблемы с позвоночником Волчек уже с 2014 года передвигается на инвалидном кресле).Но есть надежда, что я все-таки встану…
Тут уже на ноги вскочил зал. И стал скандировать: «Поздравляем!»
Есть люди, чьи памятные даты становятся праздником для всех…

Добавлено: 4-08-2017, 10:55
61

Похожие публикации


Наверх